АВДИЙ

желание осознать роман Ч. Айтматова "Плаха"

композиция Геннадия Касьянова

1987г.

Репертуар МОЛОДЕЖНОГО ТЕАТРА

 

 

 

 

Действующие лица:
 

Авдий Каллистратов

Отец Координатор

Гришан

Понтий Пилат

Иисус Назарянин

Петруха

Обер Кандалов

Женщина

и другие

 

 

                   СЦЕНА 1

 

АВДИЙ.     Слава Всевышнему! Если бы она знала, как велика божья милость, когда он вселяет в сердце любовь...

МИШАШ   Ты, что, бля, лепишь? А ну давай поднимайся, сука-поп. Обер требует тебя на ковер, перевоспитывать будет.

КЕПА         Ковра не будет, на собственной заднице, на землице моюнкумской посидишь.

МИШАШ   Ковер ему еще. Да за такое дело, бля, в Сибирь! Охмурить нас задумал, чуть ли не монахами решил сделать, да не на тех, бля, нарвался!

 

                   СЦЕНА 2

 

ОТЕЦ К.    Сын мой, ты, безусловно, догадываешься, что у меня к тебе серьезный разговор, однако не будем спешить, соблагово­ли проводить меня к алтарю Божьему. Чувствую, нам надо вначале помолиться совместно.

АВДИЙ:    Спаси вас, Господи, владыко. Я готов. Лично для меня молитва есть контрапункт постоянных размышлений о Все­вышнем. Мне кажется, мысль о Боге-Современнике никог­да не покидает меня.

ОТЕЦ К:. ..Не будем столь поспешны, сын мой. Помолимся. Должен те­бе сказать, чем больше я живу на свете, тем больше убеждаюсь в благости Божией, в беспредельной его милос­ти к нам. И счастлив, что дано это почувствовать в са­мозабвенной молитве. Бесконечно все прощение Господне. Поистине Всевышний бесконечен в любви своей к нам. Воз­можно, наши молитвы для него всего лишь легкомысленный лепет, но в них наше нерасторжимое единство с Богом.

АВДИЙ:    Вы правы, Владыка. Осмелюсь заметить, однако, что Бог в нашем понятии бесконечен, но поскольку мысль на зем­ле развивается от познания к познанию, напрашивается вывод: Бог тоже должен иметь свойства развития. А как вы думаете, владыка?

ОТЕЦ К:   Однако же ты горяч, сын мой. Не пристало так судить о Боге, пусть и по молодости. Нам не дано познать предвечного творца. Он существует вне нас. Даже мате­риализм признает, что мир существует вне нашего соз­нания. А Бог и подавно.

АВДИЙ      Простите, Владыка, но лучше называть вещи обоими имена­ми. Вне нашего сознания Бога нет.

ОТЕЦ К:     И ты уверен в этом?

АВДИЙ      Да, потому и говорю.

(пауза)

ОТЕЦ К:    Ну что ж, не будем сразу ставить точки над "и". Допус­тим, мы устроим небольшую учебную дискуссию. К ней мы вернемся после молитвы. А пока, будь милостив, проводи меня в храм.                

(Молятся. Пауза)

ОТЕЦ К:     Так вот, сын мой, я не стану читать тебе нравоучений

АВДИЙ:     Слушаю, Владыка.

ОТЕЦ К:     Так вот, повторяю, я не стану распекать тебя и читать тебе нотации. Такие примитивные способы воздействия не для тебя. Но те речи, что ты себе позволяешь — и не так по легкомыслию, как по горячности, — не могут не вызывать досады. Но и при этом ты, наверное, заме­тил, что я говорю с тобой как с равным. Более того, ты достаточно умен... Скажу тебе откровенно: в интере­сах церкви, чтобы ум твой не противостоял ее учению, а служил бы безраздельно и безусловно заветам Господа. И я не скрываю этого. Хотя мог бы и за уши отодрать тебя по-отечески, поскольку хорошо знавал твоего по­койного батюшку и в добром был с ним взаимопонимании. Человек он был воистину христианских добродетелей и к тому же весьма образованный. Но вот судьба свела и с тобой, Авдий, с сыном покойного дьякона Иннокентия Каллистратова, выражаясь канцелярским языком, многие годы бывшего служителем церкви. И что же выходит? Не скрою, вначале был весьма наслышан о тебе с положитель­ной стороны, но привели меня сюда теперь, как сам по­нимаешь, обстоятельства тревожного свойства. Получается, что ты встал на путь ревизии вероучения, будучи, если взять твой статус, всего лишь обученцем. Из твоих же чисто случайных высказываний я успел убедиться, что заблуждения твои, пожалуй, больше возрастного ха­рактера. Хотелось бы так думать. Дело в том, что моло­дости в силу целого ряда причин свойственна особая самонадеянность, которая по разному проявляется у разных лиц в зависимости от темперамента и воспитания. Слышал ли ты когда-нибудь, чтобы пожилой человек, изведавший немалые жизненные муки, разуверился бы в Боге к концу жизни или стал бы толковать на свой лад божественные понятия? Нет, такое если и случается, то несомненно слу­чается крайне редко. Суть божественного все глубже поз­нается именно с возрастом. Ведь все европейские филосо­фы, в частности, так называемые французские энциклопе­дисты, начавшие в смутную предреволюционную эпоху атеис­тический штурм религии, который длится уже без малого триста лет, были, кстати сказать, молодыми людьми, не так ли?

АВДИЙ:     Да, владыка, они были молоды.

ОТЕЦ К:    Ну вот видишь. Не говорит ли это о том, что молодости свойствен эдакий — модное сейчас слово — экстремизм, прежде всего потому, что это ее возрастная особенность?

АВДИЙ:     Да, но эти молодые люди, которые, на ваш взгляд, влады­ка, оказались экстремистами, имели, скажем для справед­ливости, к тому же еще довольно основательные убеждения.

ОТЕЦ К:    Безусловно, безусловно, но это особый вопрос. Во всяком случае, они не были священнослужителями, их отношение к религии было их частным делом, с них другой и спрос, а ты, сын мой, будущий пастырь.

АВДИЙ:     Тем паче, ведь по идее люди должны всецело верить мне и моим познаниям.

ОТЕЦ К:    Не спеши. Если ты не намерен взять в толк сказанное мной для твоего же блага, давай поговорим по-другому. Ну, во-первых, не тобой первым, не тобой последним овладевает дух противоречия на стезе постижения веры. Таких, как ты, засомневавшихся, церковь на своем веку знавала немало. Ну и что? В каждом великом деле неиз­бежны издержки. Такие преходящие моменты, случайнос­ти были и будут. Важно то, что они имеют совершенно неизбежный исход: или решительный отказ субъекта от своих сомнений и решительный его поворот с еще боль­шим усердием и рвением к неукоснительному признанию истинной веры, из чего вытекает прощение его Вышестоящими отцами, или, в случае же упрямства и несог­ласия, исторжение оного еретика из лона церкви и пре­дание его анафеме. Тебе ясно, что третьего пути не дано, что третий путь исключается? Новомыслие твое не может быть принято. Тебе ясно?

АВДИЙ:     Да, владыка, но я допускаю, что третий путь необхо­дим, не так мне, как самой церкви.

ОТЕЦ К:   Ну-ну. Это же надо такое нагородить? Так изложи, будь милостив, что это за третий путь ты уготовал священной церкви. Уж не революцию ли какую? Ведь такого еще не знала история.

АВДИЙ:     Преодоление вековечной закоснелости, раскрепощение от догматизма, предоставление человеческому духу сво­боды в познании Бога как высшей сути собственного бытия....

ОТЕЦ К:     Остановись, остановись! Эта самодеятельность смешна, дорогой!

АВДИЙ:     Ну если вы исключаете самостоятельность мысли как таковую, то, к сожалению, владыка, нам не имеет смысла дальше разговаривать..!

ОТЕЦ К:    Вот именно — не имеет смысла! Очнись, юноша, отринь гордыню! Ты на гибельном пути! Ты мнишь, несчастный, что Бог лишь плод твоего воображения, а потому сам человек почти Бог над Богом, тогда как само сознание сотворено небесной силой. Дай волю новомыслию, и ты на нет сведешь тысячелетние заветы и запреты, так доро­го оплаченные людьми в прозрениях и муках, чтобы про­нести божественные устои через все поколения. Вот куда ты летишь, ратуя за раскрепощение от догматизма, тогда как догматы даны по благодати Господа. Без новомыслий церковь может стоять, как стояла, а без догматов вероучения быть не может. И если уж на то пошло, запомни: догматизм — первейшая опора всех положений и всех властей. Запомни. Ты, якобы улучшая Бога новомыслием, на самом деле игнорируешь его. И ты готов собою подменить его! Но благо не от тебя и не от подобных тебе зависит, как Богу с нами быть, — твое же богохульство уничтожа­ет только тебя самого. А Господь пребудет неизменно и вечно! Аминь.

АВДИЙ:     Простите меня, владыка, не стоит приписывать небесным силам, что проистекает от нас самих. Зачем было бы Бо­гу создавать нас столь несовершенными, если бы Он мог избежать того, чтобы мы Его творения, сочетали в себе одновременно две противоположные силы — силы добра и силы зла. Зачем бы Ему понадобилось делать нас столь подверженными сомнениям, порокам, коварству даже в отношениях с Ним самим. Вы ратуете за абсолют Вероучения, за конечное раз и навсегда постижение сущности мира и нашего духа, но это же нелогично — неужто за две тысячи лет христианства мы не в состоянии добавить ни одного слова к тому, что было сказано едва ли в не добиблейские времена? Вы ратуете за монополию на ис­тину, но это по крайней мере самообман, ибо не может быть такого учения, даже богоданного, которое бы раз и навсегда познало истину до конца. Ведь если это так, значит, это мертвое учение.

ОТЕЦ К:    Ты слишком далеко заходишь, молодой человек. Мне не следовало бы заводить с тобой теологические споры, ибо твои познания, весьма незрелы и даже сомнительны, — не говоришь ли ты по наущению врага рода человеческо­го — дьявола? Но одно скажу тебе на прощание: тебе с такими мыслями не сносить головы потому, что и в миру не терпят тех, кто подвергает сомнению основополагающие учения, ведь любая идеология претендует на облада­ние конечной истиной, и ты с этим непременно столкнешь­ся. А жизнь мирская куда жестче, чем может показаться, и ты еще поплатишься за свое недомыслие и еще припом­нишь наш разговор. Но довольно, готовься уходить из семинарии, ты будешь отлучен от церкви — дома Божьего.

АВДИЙ:    Моя церковь всегда будет со мной. Моя церковь — это я сам. Я не признаю храмов и тем более не признаю свя­щеннослужителей, особенно в сегодняшнем их качестве.

ОТЕЦ К:    Что ж, мальчик, дай Бог, чтобы все обошлось, но можешь быть уверен; мир научит тебя слушаться, ибо там существует насущная необходимость — добывать себе кусок хлеба. И эта необходимость до сих пор повелевала жиз­нью миллионов таких, как ты...

 

                   СЦЕНА 3

 

АВДИЙ:     Ну вот. теперь ты сам по себе, ни с чем не связан, кроме задания редакции, во всем остальном ты волен распоряжаться собой по своему усмотрению. Ну и что, что тебе открылось в хождении по мукам? Вот она, жизнь, как она есть, и ты лицом к лицу с ней. Как и сто лет назад, народ едет в поезде откуда-то и куда-то, а ты один из пассажиров, и гонцы среди них тоже пассажиры как пассажиры, но потенциально они люди отчаянные — ведь они паразитируют на одном из самых страшных по­роков. Тот, горький дым, казалось бы, ничто, сладкий дурман, но он разрушает человека в человеке. А как ты защитишь их, когда они сами себя приносят в жертву? Знаешь ли ты, отчего все это проистекает? В чем кроются причины? Молчишь — не знаешь, с какого конца подойти, как объяснить, что предпринять? А не ты ли рвался с неудержимой силой из стен семинарии на стрем­нину жизни, чтобы хоть в чем-то изменить ее к лучше­му? Соученики по семинарии тебя идеалистом окрестили. Не зря, наверное. А сейчас ты уже думаешь, нуждаются ли эти гонцы за анашой в тебе, необходимо ли им, что­бы ты вмешивался в их дела и поступки. Да и что ты можешь для них сделать? Переубедить, заставить жить другой жизнью? И пока ты терзаешься, думаешь что да как, они едут с твердо намеченной целью, и жаждут удачи для себя, и видят в том счастье свое. Но как их разубедить, как повернуть их лицом к истине? А если не вмещаться, не помочь, они рано или поздно будут осуждены, брошены по колониям, но воспримут это не как вину, а как беду. Другое дело — суметь отвра­тить от зла, очистить покаянием, заставить самих отречься от этого преступного промысла и увидеть под­линность счастья в другом. Как это было бы прекрасно! Но в чем они должны увидеть свое счастье? В наших рекламируемых ценностях? Но ведь они порядком обес­ценены и вульгаризированы. В Боге, в котором они с детства видят дедкино-бабкино посмешище, сказку, и не больше? И в конечном счете что может слово перед возможностью заиметь запросто большие деньги? У всех ныне на устах расхожий афоризм — спасибо к делу не пришьешь, а деньги это деньги! А эти деньги, что делают гонцы, наверно, не только наши, но очень даже возможно, что и чужие, — вон сколько гонцов едет из портовых городов — из Мурманска, Одессы, Прибалтики, а говорят, и с Дальнего Востока. Куда уходит анаша и производное от пластилина и экстры? Да разве дело в этом — куда уходит? Почему это происходит, почему возможно такое в нашей жизни, в нашем обществе, ко­торое на весь мир провозгласило, что наша социальная система недоступна для пороков. О, если бы удалось так сделать, написать такой материал, для газеты, чтобы откликнулись на него многие и многие, как на кровное дело свое, как на пожар в собственном доме, как на беду собственных детей, только тогда слово, подхваченное многими небеспристрастными людьми, может пересилить деньги и победить порок! Дай то Бог, чтобы так оно и получилось, чтобы сказано оно было не впустую, чтобы, если и вправду "Вначале было слово", то чтобы оно и осталось в своей изначальной силе... Так бы жить, так бы думать...

                  Но, Боже, опять же к тебе обращаюсь: что есть глагол перед звонкими деньгами? Что есть проповедь перед тайным пороком? Как одолеть словом материю зла? Так дай же силы, не покидай меня в моем пути, я один, пока один, а им, одержимым жаждой легкой наживы, несть числа….

 

                   СЦЕНА 4

 

ПЕТРУХА: Да перестань, отравился малось с непривычки, кто тут виноват. Тебя что, тащили сюда? Ты все о боге, да что хорошо, да что плохо, чего ты нам игру пор­тишь? Чего ты все воду мутишь? А как деньги, так ты тут — прикатил, чуть волкам в пасть не попал!

АВДИЙ:    Я хочу не мутить, а очистить воду. Вот ты, Петр, вроде умный парень, но не может быть, чтобы ты не понимал, что на преступление идешь...

ПЕТРУХА: Иду! А ты на что идешь?

АВДИЙ:     Я иду, чтобы спасать!

ПЕТРУХА: Спасать! Это как же ты будешь спасать нас? Ну-ка, расскажи!

АВДИЙ:     Для начала — покаемся пред Богом и пред людьми...

ПЕТРУХА: Покаемся! Придумал тоже. Это ты кайся, а мы будем деньгу делать. Нам нужны деньги, понял — просто и ясно! А ты — покайся! И если шутишь, Авдяй, шути поосторожней! Узнает Сам, что ты тут сбиваешь нас, до мест своих не доберешься, запомни! Я тебе как дру­гу говорю. И нас не смущай, для нас деньги — прежде всего!

Ну хватит, поговорили и довольно. Тут у нас один друг ногу подвернул, Гришаном зовут. Я сейчас его повидал. Не повезло Гришану. С ногой разве что насобираешь — куда там, с палкой ходит. Обидно, конечно, человеку. Авдясь, пошел бы да поговорил бы с Гришаном. Как, мол да что, человек ты грамотный, вроде и настроение бы поднял захромавше­му...

 

СЦЕНА 5

 

АВДИЙ:     Привет пострадавшему.

ГРИШАН: Привет-то привет, а от кого привет?

АВДИЙ:     От того, кто для начала должен осведомиться о твоем самочувствии.

ГРИШАН: А, вон как! Очень признателен, положительно призна­телен, хоть и только для начала. В безлюдной степи такое внимание вдвойне дорого. Еще бы! Все мы че­ловеки, не так ли?

АВДИЙ:     С ногой-то что? Подвернул? Недоглядел, стало быть?

ГРИШАН:  Да, можно сказать, повредил малость. Недоглядел, ты прав, Авдий, так, кажется, тебя зовут?

АВДИЙ:     Да, я именуюсь Авдием.

ГРИШАН: Имя-то редкое какое, библейское. Авдий — определен­но имечко церковноприходского разлива. Да, когда-то люди с богом жили. Вот откуда на Руси — Пречис­тенские, Боголеповы, Благовестовы. И фамилия у тебя, Авдий, должно быть, соответствующая?

АВДИЙ:     Каллистратов.

ГРИШАН: Вот видишь, все совпадает... Ну, а я попроще зовусь, по-пролетарски. Гришаном. Да не это важно! Так вот, прав ты, Авдий Каллистратов, недоглядел я с ногой. Страшноватый вывод напрашивается из этого: человек, коли он не последний дурак, непременно должен себе под ноги смотреть. И байка о дурной голове, от которой ногам покою нет, о том же. Как видишь инвалидствую. Банальная история собственно.

АВДИЙ:     И на чем это отразилось?

ГРИШАН: Не понял.                                        

АВДИЙ:     Я о том, что эта банальная история отразилась на твоем деловом успехе — так надо понимать?

ГРИШАН:  Ну, это уже другой разговор. Если ты о деле речь ведешь, тогда ты прав. Но не это сейчас главное, не это меня беспокоит. Я, да ты и сам, конечно, догадываешься, иначе зачем бы я сейчас с тобой разговаривал, зачем мне это пустопорожнее бле-бле-бле... Словом, я тут вроде распорядителя, что ли, или скажем, старшины армейс­кого, и для меня самое главное пробиться через линию фронта, сохранив живую силу.

АВДИЙ:     Чем могу быть полезен в таком случае? Да и вообще стоило бы поговорить. Мне ведь тоже об этой живой силе есть что сказать...

ГРИШАН: Ну, коли такое совпадение интересов, тут уж не поговорить, а потолковать надо. Я как раз на это и нацеливал­ся. Ну вот, к примеру, напрашивается вопрос, так ска­зать, между нами, девочками, говоря.

Через часок начнем посадочную операцию. Если все сра­ботаем как надо, к вечеру доберемся до этого самого Жалпак-Саза.

А теперь о главном. О том, что тебя к нам привело. Ты не торопись, не спеши. Так вот, в так называемом прес­тупном мире, в котором ты странным образом очутился, о чем речь будет еще впереди, экспозиция твоя такова: ты — гонец, ты повязан с нами и ты слишком много знаешь. Ты, похоже, не дурак, но ведь ты сам полез в капкан. Так что теперь, будь ласка, оплачивай мое высокое доверие не менее высокой ценой.

АВДИЙ:     Что ты имеешь в виду?

ГРИШАН:  Думаю, что ты сам догадываешься....

АВДИЙ:     Догадываться — одно, говорить впрямую — другое.

ГРИШАН: Так ты говорить велишь впрямую. Хорошо. Слушай, а правда, что на тебя волки нападали?

АВДИЙ:     Да, было дело.

ГРИШАН: А не кажется ли тебе, Авдий Каллистратов, что судьба оставила тебя в живых для того, чтобы ты ответил мне сейчас на несколько вопросов.

АВДИЙ:     Пусть так.

ГРИШАН: Тогда кончай крутить. Ты мне должен объяснить здесь, сейчас и не сходя с места: чего ты мутишь моих ребят?

АВДИЙ:     Одна поправка.

ГРИШАН: Какая? Что за поправка к биллю?

АВДИЙ:     Я пытаюсь наставить их на путь истинный, а значит слово "мутить" тут никак не подходит.

ГРИШАН: Это ты брось, товарищ Каллистратов. Истинный не истин­ный — на этот счет у каждого свое понятие. Ты эти штучки оставь. Здесь не место изощряться в словопрениях. Я хочу знать, что тебе надо понять, чего ты для себя добиваешься, святой отец?

АВДИЙ:     Ты подразумеваешь какую-то личную выгоду?

ГРИШАН: Безусловно, а то что же?

АВДИЙ:     В таком случае — ничего, абсолютно ничего.

ГРИШАН: Прекрасно! Лучшего и не придумаешь! Все совпадает. Так ты, выходит, из той сияющей породы одержимых идиотов, которые...

АВДИЙ:     Остановись! Я знаю, что ты хочешь сказать.

ГРИШАН: Значит, ты подался в Моюнкумы под видом добытчика анаши, затесался к нам, стал у нас прямо как свой, и не потому, что деньгу большую возлюбил, как Христа, и не потому, что деваться было некуда после того, как тебя выперли из семинарии и тебе нигде ходу не было? Да будь я на месте этих попов, я бы в два счета пинками тебя вышиб, ведь ты такой даже им и то не нужен. Они ведь в старые игры играют, а ты все взаправду, все всерьез...

АВДИЙ:     Да, всерьез. И ты принимай меня всерьез.

ГРИШАН: Еще бы! Ты что же считаешь, что я тебя не понимаю, а я тебя насквозь вижу, вижу, кто ты есть. Ты — чокнутый, ты — фанатик собственного идиотизма, потому ты и подался сюда, а иначе что бы тебя сюда занесло? Прибыл, стало быть, с благородной целью этаким мессией, чтобы от­крыть глаза нам — падшим, промышляющим добычей анаши, торгующим и спекулирующим запрещенным дурманом. Прибыл распространять извечные спасительные идеи, от которых как мочой, за три версты несет прописными истинами. При­был отвратить нас от зла, чтобы мы раскаялись, измени­лись, чтобы приняли обожаемые тобой стандарты тотально­го сознания. Вот ведь и запад утверждает, что у нас все на один манер мыслят. А ты, Спаситель-эмиссар, поду­мал прежде о том, какая сила тебе противостоит?

АВДИЙ:    Подумал, и потому я здесь. И предупреждаю тебя: я буду добиваться своего ради вас же самих, чего бы мне это ни стоило, ты уж не удивляйся.

ГРИШАН: Ради нас самих же. Не беспокойся, не удивляюсь, чего ради мне удивляться тому, на чем свихнулся еще тот, ко­го распяли, Спаситель рода человеческого... Раскинул руки в гвоздях на кресте, голову свесил, скорчил мучени­ческую рожу и на тебе — любуйтесь, плачьте и поклоняй­тесь до конца света. Недурно, понимаешь ли, придумали себе иные умники занятие на все века — спасать нас от са­мих себя же! И что же, кто спасен и что спасено в этом мире? Ответь мне! Все, как было до Голгофы, так оно есть и до сих пор. Человек все тот же. И в человеке ничто с тех пор не изменилось. А мы все ждем, что вот придет кто-то спасать нас, грешных. Тебя вот, Каллистратова, недоставало в этом деле. Но вот и ты явился к нам. Явился не запылился! Добро пожаловать, новый Христос!

АВДИЙ:     Обо мне можешь позволять себе говорить что угодно, но имени Христа не упоминай всуе! Ты возмущаешься и удивля­ешься тому, что я здесь появился, а это не удивительно ведь мы неотвратимо должны были встретиться с тобой. Вдумайся! Неужто ты этого не понимаешь? Не я, так кто-то другой непременно должен был бы столкнуться с тобой. А я вычислил эту встречу...

ГРИШАН: Быть может, ты и меня вычислил?

АВДИЙ:     И тебя. Наша встреча с тобой была неотвратима. Вот я и явился не запылился, как ты говоришь.

ГРИШАН: Вполне логично, черт побери — мы же не можем обходиться друг без друга. В этом есть, наверно, какая-то своя сволочная закономерность. Но не ликуй, Спаситель Каллист­ратов, твоя теория на практике ничего не даст. Однако хватит философствовать, хотя ты и довольно занятный субъект. Хватит, с тобой все ясно! Вот мой добрый совет тебе, коли уж так обернулось: иди, Каллистратов, своей дорогой, спасай прежде всего свою головушку, тебя никто сейчас не тронет, а то, что собрал в степи, если хочешь, можешь раздать, сжечь, пустить по ветру — воля твоя. Но смотри, чтобы наши с тобой пути никогда больше не пере­секлись! 

АВДИЙ:     Но я не могу принять твой совет. Для меня это исключается.

ГРИШАН:  Послушай, да ты настоящий идиот! Что тебе мешает?

АВДИЙ:     Я перед Богом и перед собой в ответе за всех вас... Тебе быть может, не понять этого...               

ГРИШАН: Нет-нет! Отчего же? Я, между прочим, вырос в театральной семье и поверь мне, я оценил и понял твою игру. Но не слишком ли ты увлекся, ведь после любого, даже гениального исполнения в заключение дают занавес. И сейчас занавес, товарищ Каллистратов, опустится при одном-единственном зрителе. Смирись! И не заставляй меня брать лишний грех на душу. Уходи, пока не поздно.

АВДИЙ:     Ты о грехе толкуешь. Я понимаю, что ты имеешь в виду, но устраниться, видя злодеяние обоими глазами, для меня  равносильно тяжкому грехопадению, и не стоит меня отговаривать. Мне вовсе не безразлично, что будет, скажем, с       малолетним Ленькой, с Петрухой да и с другими ребятами, что состоят при тебе. Да и с тобой в том числе.

ГРИШАН: Потрясающе! С какой же стати ты берешь на себя право вмешиваться в нашу жизнь? В конце концов, каждый волен распоряжаться своей судьбой сам. Да я тебя впервые в жизни вижу, да кто ты есть такой, чтобы печься обо мне и других, будто тебе даны какие-то полномочия свыше. Уволь! И не испытывай судьбу. Если ты чокнутый, иди с богом, а мы как-нибудь обойдемся без тебя. Понял?!

АВДИЙ:    Но я не обойдусь! Ты требуешь полномочий — так вот, мандантов мне никто не выдавал. правота и сознание долга — вот мои полномочия, а ты волен считаться или не считаться с ними. Но я неукоснительно их выполняю. Вот ты тут заявил, что вправе сам решать свою судьбу. звучит прекрасно. Но не бывает изолированных судеб, нет отделяющей судьбу от судьбы грани, кроме рождения и смерти. А между рождением и смертью мы все переплетены, как нити в пряже. Ведь ты, Гришан, и те, кто оказался под твоей властью, сейчас ради своей корысти несете из этих степей вместе с анашой несчастье и беду другим. Соблазном мимолетным вы вовлекаете людей в свой круг — круг отчаяния и падения.

ГРИШАН:  А ты что нем за судья? Тебе ли судить, как нам жить, как поступать?

АВДИЙ:     Да я вовсе не судья. Я один из вас, но только...

ГРИШАН:  Что "но только"?

АВДИЙ:     Но только я сознаю, что над нами есть Бог как высшее мерило совести и милосердия.

ГРИШАН:  Опять Бог! И что ты хочешь этим нам еще сказать?

АВДИЙ:     А то, что Божья благодать выражает себя в нашей воле. Он в нас, он через наше сознание воздействует на нас.

ГРИШАН:  Слушай, к чему такие сложности? Ну и что из этого следует? Нам-то что это даст?

АВДИЙ:     Как что! Ведь благодаря силе разума человек властвует над собой, как Бог. Ведь что такое искреннее осознание порока? По-моему, это осуждение зла в себе на уровне Бога. Человек сам определяет себе новый взгляд на собственную сущность.

ГРИШАН: Чем отличается твой взгляд от массового сознания? А мы от него бежим, чтобы не оказаться в плену толпы. Мы не вам чета, мы сами по себе.

АВДИЙ:    Ошибка. Свобода лишь тогда свобода, когда она не боит­ся закона. Иначе это фикция. А твоя свобода под вечным гнетом страха и законного наказания...

ГРИШАН:  Ну и что из этого? Тебе-то какая печаль — ведь это наш выбор, а не твой?

АВДИЙ:     Да, твой, но он касается не только тебя. Пойми, есть выход из тупика. Покайтесь вот здесь, прямо в степи, под ясным небом, дайте себе слово раз и навсегда по­кончить с этим делом, отказаться от наживы, что сулит черный рынок, от порока и ищите примирения с собой и с тем, кто носит имя бога и единым разумом объединяет нас...

ГРИШАН: И что тогда?

АВДИЙ:     И тогда вы вновь обретете подлинную человеческую суть.

ГРИШАН: Красиво звучит, черт возьми! И как просто!.. Вот, что, достопочтенный Авдий, я терпеливо выслушал твои сужде­ния, как говорится, хотя бы любопытства ради и должен крупно тебя разочаровать: ты ошибаешься, если в своем самодовольстве полагаешь, что только тебе дано говорить с Богом в мыслях своих, что я не имею контакта с ним, что привилегия такая только у тебя одного, у праведно мыслящего, а я ее лишен. Вот ты сейчас чуть не задох­нулся от удивления, слух твой резануло, что с Богом мо­жет быть в контакте и такой, как я?

АВДИЙ:    Совсем нет. Просто слово "контакт" тут несколько непривычно. Напротив, я рад это услышать из твоих уст. Возможно, в тебе что-то переменилось?

ГРИШАН: Нисколько! Что за наивность. Так знай, Каллистратов, только смотри не стань заикой — у меня к Богу есть свой путь, я вхож к нему иначе, с черного хода. Не так твой Бог разборчив и недоступен, как тебе мнится...

АВДИЙ:     И чего ты достигаешь, попав к Богу с черного хода?

ГРИШАН: Да не меньшего, чем ты. Я помогаю людям изведать счастье, познать Бога в кайфе. Я даю им то, чего вы не можете дать им ни своими проповедями, ни своими молитвами... Своих людей я приближаю к Богу куда оперативнее, чем кто-либо.

АВДИЙ:     Приближаешь к Богу, купленному за деньги? С помощью зелья? Через дурман? И это ты называешь счастьем поз­нания Бога?

ГРИШАН: А что? Думаешь небось, святотатство, богохульство? Ну да! Я оскверняю твой слух. Конкурент твой, понимаешь ли! Дорогу тебе перебежал. Да, черт побери, да, деньги, да наркотики! Так вот, деньги, если хочешь знать — это все. Ты что думаешь, у денег особый Бог? А в церквах и прочих учреждениях вы что, без денег обходитесь?

АВДИЙ:     Но это же совсем другое дело!

ГРИШАН: Оставь! Не заливай! На свете все продается, все покупается, и твой Бог в том числе. Но я, по крайней мере, даю людям покайфовать и испытать то, что вы сулите лишь на словах и вдобавок на том свете. Лишь кайф дает блаженство, умиротворение, раскованность в пространстве и во времени. Пусть блаженство это мимолетно, пусть призрачно, пусть оно существует лишь в галлюцинациях, но это счастье и достижимо оно только в трансе. А вы, праведники, лишены даже этого самообмана.

АВДИЙ:     Одно ты правильно сказал — что все это самообман.

ГРИШАН:  А как ты хотел? Получить правду всего за пять копеек? Так не бывает, святой отец! За неимением иного счастья — кайф его горький заменитель.

АВДИЙ:     Но кто тебя просит заменять то, чего нет! Ведь это злой умысел — вот что это такое!

ГРИШАН: Полегче, полегче! Каллистратов! Ведь я, если разобраться, ваш помощник!

АВДИЙ:     Как так?

ГРИШАН: А вот так — ничего тут странного нет! Человеку так мно­го насулили со дня творения, каких только чудес не наобе­щали униженным и оскорбленным: вот царство Божье грядет, вот демократия, вот равенство, вот братство , а вот счастье в коллективе, хочешь — живи в коммунах, а за прилежность вдобавок ко всему наобещали рай. А что не деле? Одни словеса! А я, если хочешь знать, отвлекаю неутолен­ных, неустроенных. Я громоотвод, я увожу людей черным ходом к несбыточному Богу.

АВДИЙ:    Да ты куда опаснее, чем я ожидал! Какую мировую смуту ты мог бы заварить — представить страшно! В тебе, быть может, умер маленький Наполеон.

ГРИШАН: Бери выше! Почему не большой! Дали б мне волю, я бы мог так развернуться! Если б мы на Западе вдруг оказались, я бы еще не такими делами ворочал. И тогда ты не дерзнул бы со мною полемизировать, а смотрел бы на то, что есть добро, а что есть зло, так, как мне угодно...

АВДИЙ:    Не сомневаюсь. Но странного в твоих словах тоже не вижу. Все, что ты говоришь, не ново. Ты, Гришан, паразитируешь на том, что люди изверились, а это культивировать куда удобнее. Все плохо, все ложь, а раз так — утешься в кайфе. А ты попробуй, если клеймишь все, что было, дать людям новый взгляд на мир. Вера — это тебе не кайф, вера — про­дукт страданий многих поколений, над верой трудиться на­до тысячелетиями и ежедневно. А ты на позорном промысле желаешь перевернуть чередование дня и ночи, извечный по­рядок. И, наконец, начинаешь ты за здравие, а кончить придется за упокой — ведь вслед за кайфом, так тобою пре­возносимом, наступает полоса безумия и окончательной деградации души. Что ж ты не договариваешь до конца? Выходит, кайф твой — провокация: ведь придя к Богу мнимо­му, тут же попадаешь в объятия сатаны. Как с этим быть?

ГРИШАН: А никак. На свете за все есть расплата. И за это тоже. Как за жизнь есть расплата смертью... Тебе не приходило это в голову? Что притих? Тебе, святоша, конечно, не по нутру моя концепция!

АВДИЙ:     Концепция антихриста? Никогда?!

ГРИШАН: Ха-ха! Что стоит твое христианство без антихриста? Без его вызова? Кому оно нужно? Какая в нем потребность? Вот и выходит, что я вам необходим! А иначе с кем вам бороться, как демонстрировать воинственность своих идей?

АВДИЙ:     Ну и изворотлив ты — прямо уж! Готов играть на противоречиях. Но не витийствуй. Нам с тобой не найти общего языка. Ты антиподы, мы несовместимы — вот почему ты гонишь меня отсюда. Ты меня боишься. Но я все равно настаиваю: покай­ся, освободи гонцов из своей паутины. Я предлагаю тебе свою помощь.

ГРИШАН: Если ты думаешь, товарищ Каллистратов, что я тебя боюсь, ты очень ошибаешься. Оставайся я тебя не гоню. Сейчас мы будем пробираться на товарняк. Устроим, так сказать, организованный набег на транспорт.

АВДИЙ:     Скажи лучше — разбойничий.

ГРИШАН: Как тебе угодно, разбойничий так разбойничий, но не с це­лью грабежа, а с целью нелегального проезда, а это вещи разные, ведь твое государство лишает нас свободы передвижения...

АВДИЙ:     Государство оставь в покое. Так что ты хочешь мне предло­жить?

ГРИШАН: Ничего особенного. При разбойничьей, как ты изволил уточ­нить, посадке — все будут в сборе, все на виду. Вот и по­пробуй переубеди их, малолетних Ленек и разбитных Петрух, спасай их души, Спаситель! Я ничем, ни единым словом тебе не помешаю. Считай, что меня нет. И если тебе удастся повести этот народ за собой, обратить его к своему Богу, я тут же удалюсь, как и полагается удаляться при поражении. Ты понял меня? Принимаешь мой вызов?

АВДИЙ:     Принимаю!

ГРИШАН:  Тогда действуй! А о том, о чем мы здесь говорили, никто и знать не будет. Скажем, потолковали о том, о сем,

АВДИЙ:     Спасибо! Но мне скрывать нечего.

ГРИШАН:  Ну, смотри, как сказано в Библии, "ты говоришь!"

 

                   СЦЕНА 6

 

ПЕТРУХА: Слушай, Гришан, что мы тут сидим понимаешь, на общем собрании мы решили — немного кайфанем, а? Время есть, кайфанем? У меня, дорогой тамада, есть такой смак, пех-пех, только багдадский вор такой курил!

ГРИШАН: Валяйте!

ПЕТРУХА: Ну, Авдясь, глотни и ты малость! Что ты, лысый? На курни! Да не жмись ты, ей-богу, ты, что, девка?

АВДИЙ:     Нет, Петр, я курить не буду, и не старайся!

ПЕТРУХА: Как был попом, так и останешься! Подумаешь, поп-перепоп! Тебе как лучше хочешь сделать, а ты в душу плюешь!

АВДИЙ:     Я тебе в душу не плюю, Петр, ты не прав!

ПЕТРУХА: Да тебя разве переговоришь! На, Авдесь, да не вороти морду, попик ты наш! Я ж от чистого сердца. В нем, в бычке, самая сладость, аж мозги киселем расползаются.

АВДИЙ:     Не лезь!

ПЕТРУХА: Чего еще не лезь! Я к тебе со всей душой, а ты выпендриваешься, морду строишь!

АВДИЙ:     Ну, дай сюда, дай! Видел? Все видели, что я сделал? И так будет всегда!

ПЕТРУХА: А ты что молчишь, Гришан?

ГРИШАН:  Я дал этому типу слово молчать. А в остальном разбирай­тесь сами! Больше я ничего не скажу...

ПЕТРУХА: Это верно?

АВДИЙ:    Верно, но это еще не все! Я дал слово разоблачить его, этого дьявола, завлекшего вас этим пагубным соблазном! И я не буду молчать, потому что правда за мной! Вот, ребята, смотрите! Мы везем здесь пагубу, гуму, отраву для людей. И это делаете вы, гонцы, одурманенные легкими деньгами, ты, Петр, ты, Махач, ты, Леня, ты, Коля! О Гришане и говорить нечего. Вы и сами знаете, кто он такой есть!

ПЕТРУХА: Постой, постой, Авдий! А ну, милый, дай-ка сюда мешок!

АВДИЙ:     Отойди! И не лезь! Я знаю, как уничтожить эту отраву людскую. Видали! А теперь последуйте моему примеру! И мы покаем­ся вместе, и Бог возлюбит и простит нас! Давайте Ленька, Петр! Выбрасывайте, выкидывайте проклятую ана­шу на ветер!

ПЕТРУХА: Он спятил! Он заложит нас на станции легавым! Хватай его, бей попа!

АВДИЙ:     Стойте, стойте! Послушайте меня!

ПЕТРУХА: Бей! Тащи! Выкидывай его из вагона!

ГРИШАН:  Ну и ну! Вот это да!

ПЕТРУХА: Бей, бей! Под дых, под дых его!

 

                   СЦЕНА 7

 

ПИЛАТ:     Ты куда очи возводишь, царь Иудейский? То твоя смерть кружит!

ИИСУС:     Она над всеми нами кружит.

ПИЛАТ:     Ты знаешь, несчастный, что тебя ждет? Я спрашиваю тебя, ты знаешь, что тебя ждет?

ИИСУС:     Да, римский наместник, знаю, меня должны казнить сегодня.

ПИЛАТ:     "Знаю!" Ты сказал — знаю! "Знаю" — не то слово. В полной мере ты узнаешь это, когда будешь там...

ИИСУС:     Да, римский наместник, я знаю и содрогаюсь при одной мысли об этом.

ПИЛАТ:     А ты не перебивай и не торопись на тот свет, успеешь.

ИИСУС:     Прости покорно, правитель, если случайно перебил тебя, я не хотел этого. Я вовсе не тороплюсь. Я хотел бы попить еще.

ПИЛАТ:     И ты не думаешь отречься от слов своих непотребных?

ИИСУС:     Мне не от чего отрекаться, правитель, те слова предопре­делены Отцом моим, я обязан был донести их людям, испол­няя волю Его.

ПИЛАТ:     Ты все свое твердишь. Я ведь вижу тебя насквозь, как бы ты не прикидывался. Что на самом деле значит донести до людей слова Отца твоего -это значит оболванить, приб­рать к рукам чернь! Подбивать чернь на беспорядки. Мо­жет быть ты и до меня должен донести его слова — я ведь тоже человек!

ИИСУС:     У тебя, правитель римский, нет пока надобности в этом, ибо ты не страждешь и тебе ни к чему алкать другого устроения жизни. Для тебя власть — Бог и совесть. А ею ты обладаешь сполна. И для тебя нет ничего выше.

ПИЛАТ:     Верно. Нет ничего выше власти Рима. Надеюсь, ты это хочешь сказать?     

ИИСУС:     Так думаешь ты, правитель.

ПИЛАТ:     Так всегда думали умные люди. Поэтому и говорится — кесарь не Бог, но Бог — как кесарь. Убеди меня в обратном, если ты уверен, что это не так. Ну! От имени римского императо­ра. Тиберия, чьим наместником я являюсь, я могу изменить кое-что в положении вещей во времени и пространстве. Ты же пытаешься противопоставить этому какую-то верховную силу, какую-то иную истину, которую несешь якобы ты. Это очень любопытно, чрезвычайно любопытно. Иначе я не стал бы держать тебя здесь лишнее время. В городе уже ждут не дождутся, когда приговор синедриона приведут в исполне­ние. Итак, отвечай!

ИИСУС:     Что мне ответить?

ПИЛАТ:     Ты уверен, что кесарь менее Бога?

ИИСУС:     Он смертный человек.

ПИЛАТ:     Ясно, что смертный. Но пока он здравствует — есть ли для людей другой Бог выше кесаря?

ИИСУС:     Есть, правитель римский, если избрать другое измерение бытия.

ПИЛАТ:     Не скажу, что ты меня рассмешил. Но ты не можешь меня в этом убедить по той простой причине, что это даже не смешно. Не знаю, не пойму, кто и почему тебе верит.

ИИСУС:    Мне верят те, кого толкают ко мне притеснения, вековая жажда справедливости, — тогда семена моего учения падают на удобренную страданиями и омоченную слезами почву.

ПИЛАТ:     Хватит! Бесполезная трата времени.

И после этого ты хотел бы, чтобы я, римский прокуратор, даровал тебе свободу?

ИИСУС:     Да, правитель добрый, отпусти меня.

ПИЛАТ:     И что же ты станешь делать?

ИИСУС:     Со словом Божьим пойду я по землям.

ПИЛАТ:     Не ищи дураков! Вот теперь я окончательно убеждаюсь, что твое место только на кресте, только смерть может унять тебя!

ИИСУС:     Ты ошибаешься, правитель высокий, смерть бессильна перед духом.

ПИЛАТ:     Что? Что ты сказал?

ИИСУС:     То, что ты слышал, правитель.

ПИЛАТ:     И все же вот что я хочу знать. Допустим, ты праведник, а не злоумышленник, сеющий смуту, среди доверчивых людей, допустим, говоря о Царстве справедливости, ты оспариваешь право кесаря владеть миром, допустим, я поверю тебе, так вот скажи мне: что заставляет тебя идти на смерть? Открой мне, что тобою движет? Если ты вознамерился таким способом воцариться над народом израилевым, я тебя не одобряю, но я тебя пойму. Но зачем же ты вна­чале рубишь, сук, на котором собираешься сидеть? Как же ты станешь кесарем, если ты отрицаешь власть кесаря? Сам понимаешь, сейчас в моей воле оставить тебя в живых или послать на казнь. Так что же ты молчишь? Онемел от страха?

ИИСУС:     Да, наместник римский, я страшусь свирепой казни. И ке­сарем я вовсе не собираюсь быть.

ПИЛАТ:     Тогда покайся, на всех городских площадях, осуди себя. Признай, что ты лжепрозарливец, лжепророк, не уверяй, что ты царь Иудейский, чтобы чернь отхлынула от тебя, чтобы не соблазнять их напрасным и преступным ожиданием. Никакого Царства справедливости быть не может. Справедливо всегда то, что есть. Есть в мире император Тиберий, и он и есть незыблемый оплот мироустройства, А Царство справедливости, речами о котором ты подби­ваешь легкомысленных роптать, — пустое дело! Поду­май! И не морочь голову ни себе, ни другим, А впрочем, кто ты такой, чтобы римский император тебя остерегался, — какой-то безвестный скиталец, сомни­тельный пророк, базарный горлопан, каких пол­ным-полно на земле Иудеи. Но ты соблазн посеял своим учением, и этим сильно озабочен ваш первосвященник, поэтому раскрой свой обман. А сам удались в Сирию или в другие страны, и я, как римский про­куратор, попробую тебе помочь. Соглашайся пока не поздно. Что ты опять молчишь?

ИИСУС:    Я думаю о том, наместник римский, что оба мы столь различны, что вряд ли поймем друг друга. Зачем же я буду кривить душой и отрекаться от учения Господа таким образом, чтобы тебе и кесарю было выгодно, а истина страдала?

ПИЛАТ:     Не темни: что выгодно для Рима — то превыше всего.

ИИСУС:     Превыше всего истина, а истина одна. Двух истин не бывает.

ПИЛАТ:     Опять лукавишь, бродяга?

ИИСУС:     Не лукавил ни прежде, ни теперь. А ответ мой таков: первое — не пристало отрекаться от того, что сказано во имя истины, ибо ты сам того хотел. И второе — не пристало брать на себя грех за несодеянное тобой и бить себя в грудь, чтобы от молвы чернящей отбелить­ся. Коли молва лжива, она сама умрет.

ПИЛАТ:     Но прежде умрешь ты, царь Иудейский! Итак, ты идешь на смерть, какой бы ни был путь к спасению?

ИИСУС:     К спасению мне только этот путь оставлен.

ПИЛАТ:     К какому спасению?

ИИСУС:     К спасению мира.

ПИЛАТ:     Довольно юродствовать! Значит, ты добровольно идешь на гибель?

ИИСУС:     Стало быть, так, ибо другого пути у меня нет.

ПИЛАТ:     О боги, боги!... Жара-то какая, не к перемене ли по­годы?.. В таком случае я умываю руки!

ИИСУС:     Воля твоя, наместник.

Не сомневайся, мудрый правитель, ты достигнешь согла­сия с собой и будешь во всем прав.

ПИЛАТ:     Ты обо мне не беспокойся. Для меня дело Рима превы­ше всего, ты о себе подумай, несчастный!

ИИСУС:     Извини, высокий правитель, не стоило мне вслух гово­рить эти слова.

ПИЛАТ:     Вот именно. И чтобы тебе не пришлось пожалеть, когда уже будет поздно, подумай еще, пока я отлучусь и, если не переменишь к моему возвращению свое решение, я произнесу последнее слово. И не мни, что ты царь Иудейский, опора мира, что без тебя земле не обойтись. Напротив, все складывается не в твою пользу. И время твое давно истекло. Только отречением ты еще мог бы спасти себя. Ты понял?

ИИСУС:     Понял, правитель...

 

                   СЦЕНА 8

 

ИИСУС:     Я с тобой прощаюсь сейчас, мать. Не обижайся, если не успею или не смогу обратиться к тебе, когда меня будут казнить. Страшусь я смерти, и ноги мои холоде­ют, хотя сегодня так невыносимо жарко. Прости меня, мать, и не ропщи в мой тяжкий час на долю свою. Му­жайся. А у меня иного пути к истине в человеках, которые самое тяжкое бремя творца, нет, кроме как утвердить ее через собственную смерть. Иного пути к человекам не дано. И я иду к ним. Прости и прощай, мама! Слышу шаги, идет мой палач поневоле — Понтий Пи­лат. Прощай, мать, заранее прощай.

  

                   СЦЕНА 9

 

ПИЛАТ:     Ну что ж, как я погляжу, разговор окончен. Ты не передумал?

ИИСУС:     Нет.     

ПИЛАТ:     Напрасно! Подумай еще!

ИИСУС:     Нет! Пусть будет так, как должно быть

ПИЛАТ:     Напрасно!

ИИСУС:     Не сокрушайся. Я верю, слова твои чистосердечны. И понимаю тебя. Мне тоже очень хочется жить. Лишь на пороге небытия человек понимает, как дорога ему жизнь. И мать свою мне жаль — я так люблю ее, всегда любил, с самого детства, хоть и не выказывал того. Но как бы то ни было наместник римский, запомни: ты мог бы, скажем, спасти одну душу, и на том было бы великое тебе спаси­бо, а я обязан спасти многих и/ даже тех, которые явятся на свет после нас.

ПИЛАТ:     Спасти? Когда тебя уже не будет на земле?

ИИСУС:     Да, когда меня не будет среди людей.

ПИЛАТ:     Пеняй на себя, больше мы к этому разговору не вернемся. Но ответь мне на последний мой вопрос... Скажи мне, ты в состоянии сейчас вести разговор? Если тебе не до это­го, не утруждай себя, я не буду тебя задерживать. Тебя ждут на горе.

ИИСУС:     Как тебе угодно, правитель, я в твоем распоряжении.

ПИЛАТ:     Спасибо. В таком случае ответь мне на последний воп­рос, теперь уж любопытства ради. Поговорим как свобод­ные люди — я от тебя ни в чем не завишу, да и ты теперь, как сам понимаешь, на пороге полной свободы, так что будем откровенны. Скажи мне, говорил ли ты ученикам, приверженцам своим, уверял ли их, что коли тебя распнут, ты на третий день воскреснешь, а воскреснув вернешься в один прекрасный день на землю и учинишь Страшный суд и над теми, кто сейчас живет и над теми, кто еще явится на свет, над всеми душами, над всеми поколениями от сотворения? И что это будет якобы второе твое пришествие в этот мир. Так ли это?

ИИСУС:     Это все Иуда Искариот наговорил? И тебя это очень бес­покоит, римский наместник?

ПИЛАТ:     Я не знаю, кто такой Иуда, но так мне передавали уважаемые люди, старейшины. Так что ж, все это, выходит, пустые слова?

ИИСУС:     Думай как хочешь, правитель. Никто не навязывает тебе того, что чуждо твоему уму.

ПИЛАТ:     Ведь я всерьез, я не смеюсь. Просто я думаю, что другой такой возможности побеседовать у нас с тобой уже не будет. Как только тебя отсюда, уведут, обратной дороги у тебя не будет. Но для себя я хочу выяснить, как мож­но после смерти вновь явиться на землю не рождаясь и учинять суды над всеми душами? И где этот суд будет — в небесах или еще где? И как долго должны ждать доверившиеся тебе люди этого дня, чтобы удостоиться вечного покоя? Позволь мне высказать вначале, как я на это смотрю. Расчет твой прост, ты рассчитываешь на то, что каждый хочет и на том свете удобной жизни. Ах, этот смертный человек, и вечно-то он чего-то вожделеет, веч­но-то он чего-то жаждет. Так просто заманить его посу­лами — и он даже там, в загробной жизни, побежит за то­бой, как собака. Но, допустим, пусть будет так, как он чего-то вожделеет, вечно-то он чего-то жаждет. Так просто заманить его посулами — и он даже там, в загробной жизни, побежит за тобой, как собака. Но, допустим, пусть будет так, как учишь ты, пророк, но твоя жизнь уже на исходе, продлить ее мы можешь, только беседой...

ИИСУС:     Я мог бы и вовсе ее не продлевать.

ПИЛАТ:     Но ты же не найдешь на гору, оставив мой вопрос без ответа. В моем понятии такой уход — хуже смерти.

ИИСУС:     Продолжай.

ПИЛАТ:     Так вот, допустим, твое учение верно, тогда скажи: когда наступит тот день второго твоего пришествия? И если ожидание будет длиться долго, невообразимо дол­го, то зачем это человеку? Ведь в том, что не исполнит­ся в течение жизни , для него мало проку. А потом, по правде говоря, и представить нельзя, чтобы можно было дождаться такого невероятного события. Или же ждать надо, слепо веря? И что это даст? Какая в том польза?

ИИСУС:     Сомнения твои понятны, правитель римский, ты мыслишь грубо, по-земному, как учителя твои, греки. Не обижай­ся, на замечание мое. Пока стою я пред тобой, как бренный человек, ты вправе спорить. К тому же мы с то­бой уж очень разные — как вода и огонь. И суждения наши разнятся, с разных концов мы с тобой ко всему под­ходим. Так вот, о том, что тебя волнует, правитель... То, что второго пришествия ждать придется бесконеч­но долго, это верно. В этом ты прав. Когда наступит тот день, никто не может предсказать, ибо это начерта­но в замыслах Того, кем мир сотворен. То, что для нас продлится тысячелетия, для него, возможно, одно мгно­вение. Но суть в другом. Создатель наделил нас высшим в мире благом — разумом. И дал нам волю жить по разуме­нию. Как распорядимся мы небесным даром, в этом и будет история истории людей. Ведь ты не станешь отри­цать, наместник римский, что смысл существования чело­века в самосовершенствовании духа своего — выше того нет цели в мире. В этом красота разумного бытия — изо дня в день все выше восходить по нескончаемым ступе­ням к сияющему совершенству духа. Тяжелее всего че­ловеку быть человеком изо дня в день. А посему — как долго ждать придется того дня, в который ты не веришь, правитель, зависеть будет от самих людей.

ПИЛАТ:     Вот как! Постой, постой, чтобы такое от людей зависе­ло — это же неслыханно! Я, не верующий в твое учение, постичь этого не могу. Если бы люди могли по воле своей удалять или приближать подобное явление, уж не уподобились бы они богам?

ИИСУС:     Ты в чем-то прав, правитель римский, но прежде я хо­тел бы отделить молву от истины. Молва об истине — великая беда. Молва — как ил в воде, что со временем превращает глубокую воду в мелкую лужу. В жизни всегда так — любую великую мысль, родившуюся на благо людям, достигнутую в прозрениях и страданиях, молва, переда­вая из уст в уста, вечно искажает во зло и себе и истине. Вот: к чему я речь веду, наместник, — к тому, что те небылицы, которым ты веришь, есть молва, а истина в другом.

ПИЛАТ:     Не хочешь ли открыть ту истину?

ИИСУС:     Да, попробую. Не буду избегать разговора. К тому же я говорю об этом в последний раз. Так знай, правитель римский, промысел Божий не в том, что однажды, — как гром в ясную погоду, грянет день, когда Сын Человеческий, воскреснув, спустится с небес править суд над народами, а все наоборот будет, хоть цель и останется та же. Не я, кому осталось жить на расстоянии перехо­да через город к Лысой горе, приду, воскреснув, а вы, люди, пришествуете жить во Христе, в высокой правед­ности, вы ко мне придете в неузнаваемых грядущих поко­лениях. И это будет мое второе пришествие. Иначе го­воря, я в людях вернусь к себе через страдания мои, в людях вернусь к людям. Вот о чем речь. Я буду вашим будущим, во времени оставшись на тысячелетия позади, в том промысел Всевышнего, в том, чтобы таким способом возвести человека на престол призвания его — призвания к добру и красоте. В том смысл моих проповедей, в том истина, а не в молве ходячей и не в небылицах всяких, опошляющих высокие идеи. Но путь тот будет наитягчай­шим средь всех для рода людского и бесконечно долгим, и этого ты, наместник римский, справедливо опасаешься. Путь этот начнется с рокового дня, с убиения Сына Божия, и в вечном покаянии да пребудут поколения всякий раз заново содрогаясь цене той, которую я сегодня заплачу во искупление греховности людей, во их прозрение и пробуждение в них божественных начал. На то и родился я на свет, чтоб послужить людям немеркнущим примером. Чтоб люди уповали на мое имя и шли ко мне через страдания, через борьбу со злом в себе изо дня в день, через отвращение к порокам, к насилию и кровожадности, столь пагубно поражающим души, не заполненные любовью к Богу, а стало быть, к подобным себе, к людям!

ПИЛАТ:     Постой, Иисус Назарянин, ты отождествляешь Бога и людей?

ИИСУС:     В каком-то смысле да. И более того, все люди, вместе взятые, есть подобие бога на земле. И имя есть той ипостаси Бога — Бог-Завтра. Бог бесконечности, дарованный миру от сотворения его. Наверное, правитель римский, не раз ловил себя на мысли, что желания твои всегда к завтрашнему дню обращены. Сегодня ты жизнь прием­лешь такой, какая есть, но непременно хочешь, чтоб завтра было иным, и если даже тебе сегодня и хорошо, все равно желаешь, чтоб завтра было еще лучше. Человек сам судья и творец каждого дня нашего...                                                                                                         

ПИЛАТ:     Постой, а как же Страшный суд, столь грозно провозгла­шенный тобою?

ИИСУС:     Страшный суд... А ты не думал, правитель римский, что он давно уже свершается над нами?

ПИЛАТ:     Не хочешь ли ты сейчас сказать, что вся наша жизнь — Страшный суд?

ИИСУС:     Ты не далек от истины, правитель римский, пройти тем путем, что начинался в муках и терзаниях с проклятия Ада­му, через злодеяния, чинимые из века в век одними людьми над другими людьми, порождающими зло от зла, неправду от неправды, — это, наверное, что-то значило для тех, кто пребывал и пребывает на белом свете. Жизнь в таком аду не хуже ли Страшного суда?

ПИЛАТ:     И ты, Иисус Назарянин, намерен остановить историю во зле?

ИИСУС:     Историю? Ее никто не остановит, а я хочу искоренить зло в деяниях и умах людей — вот о чем моя печаль.

ПИЛАТ:     Тогда не будет и истории.

ИИСУС:     Какой истории? Той, о которой ты печешься, наместник римс­кий? Ту историю, к сожалению, не вычеркнешь из памяти, но если бы ее не было, мы оказались бы гораздо ближе к Богу. Я тебя понимаю, наместник. Но подлинная история, история расцвета человечности, еще не начиналась на земле.

ПИЛАТ:     Постой, Иисус Назарянин, оставим меня пока в стороне. Но как же ты, Иисус, намерен привести к такой цели людей и народы?

ИИСУС:     Провозглашением Царства справедливости без власти кесарей, вот как!

ПИЛАТ:     И это достаточно?

ИИСУС:     Да, если бы этого захотели все...

ПИЛАТ:    Занятно. Ну что ж, я выслушал тебя внимательно, Иисус Назарянин. Ты прозреваешь далеко, но не слишком ли ты самонадеян, не слишком ли ты уповаешь на людскую веру, забывая о низменной природе площадей? Ты в этом очень скоро убедишься за городской стеной, однако истории тебе не повернуть никак, эту реку никому не повернуть. Меня же одно удивляет: к чему ты зажигаешь пожар, в ко­тором прежде всех сгоришь сам? Без кесарей не может жить мир, не может существовать могущество одних и по­корство других, и напрасно ты тщишься навязать иной, придуманный тобой порядок как новую историю. У кесарей есть свои боги — они чтут не твоего отвлеченного Бога-Завтра, что в бесконечности всех "завтра" лишен определенных границ и принадлежит всем на равных основаниях, как воздух, ибо все, что можно равно дать, то ничто, то малоценно, то пустое, оттого-то кесарям и дано владычест­вовать именем своим над каждым и над всеми. А среди всех кесарей, правящих в мире, достославного Тиберия, отличили боги — его держава, Римская империя, простерлась на полмира. И потому под эгидой Тиберия я властвую над Иудеей и в этом вижу смысл жизни своей, — и совесть моя спокойна. Нет выше чести, чем служить непобедимому Риму!

ИИСУС:    Ты не исключение, наместник Римский, чуть не каждый жаж­дет властвовать хотя бы над одним себе подобным. В том-то и беда. Ты скажешь, так устроен мир. Порок всегда легко оправдать. Но мало кто задумывается над тем, что это есть проклятье рода людского, что зло властолюбия, которым заражены все — от старшины базарных подметальщи­ков до грозных императоров, — злейшее из всех зол, и за него однажды род человеческий поплатится сполна. Погиб­нут народы в борьбе за владычество, за земли, до основания, до самого корня друг друга изничтожат.

ПИЛАТ:     Остановись, я не ученик твой, чтобы благоговейно внимать тебе! Остановись! На словах сокрушить можно все, что угод­но. Но что бы ты ни предрекал, Иисус Назарянин, напрасны усилия твои. Мир, управляемый властями, не может быть иным. Как он на том стоял, так на том и будет стоять, кто силь­нее — у того и власть, и впредь миром будут править силь­ные. И порядок этот неизменен, как звезды на небе. Их нико­му не передвинуть. Напрасно ты болеешь за род людской, напрасно готов спасти его ценою жизни своей. Людей не нау­чат ничему, ни проповеди в храмах, ни голоса с неба! Они всегда будут следовать за кесарями, как стада за пастухами, и, преклоняясь перед силой и благами, почитать будут того, кто окажется беспощадней всех и могущественней всех, и славить будут полководцев и их битвы, где кровь хлынет по­токами во имя владычества одних и покорения и унижения дру­гих. В том и будет доблесть духа, воспетая, передаваемая из поколения в поколение, в честь того будут возноситься знамена и звучать трубы, кровь будет вскипать в жилах, будет приноситься клятва — ни вершка земли не отдавать; и от имени народа будут возводиться в необходимость военные действия, воспитываться ненависть к врагам отечества: пусть собственный царь процветает, а другого задавить, поставить на колени, поработить вместе с народом его, а землю отнять, ― да в этом же вся сладость жизни, весь смысл бытия с незапа­мятных времен, а ты, Назарянин, хочешь все это осудить, проклясть, ты славишь убогих и бессильных, ты благости повсюду хочешь, забывая при этом, что человек — зверь, что он не может без войн, как плоть наша не может без соли. Подумай, в чем твои ошибки и заблуждения, хоть бы в этот час, перед тем как тебе идти с конвоем на Лысую гору. А на прощание я скажу тебе: ты видишь корень зла во властолю­бии великом людей, в покорении земель и народов силой, но этим ты только усугубляешь свою вину, ибо кто против силы, тот против сильных. Не иначе как намекаешь ты на нашу Римскую империю своим провозглашением Царства справедли­вости, хочешь воспрепятствовать растущему могуществу Рима, всемирному его владычеству над миром, да только за одно такое намерение ты трижды заслуживаешь казни.

ИИСУС:     Зачем так щедро, правитель добрый, вполне достаточно, я думаю, и одной казни.

Я имею желание открыться тебе, но ты не думай, я тебя не о помиловании буду просить.

ПИЛАТ:     Это было бы просто смешно.

ИИСУС:    Так знай же, правитель римский, конец света не от меня, не от стихийных бедствий, а от вражды людей грядет. От той вражды и тех побед, которые ты так славишь в упое­нии державном...

ПИЛАТ:     А ты уверен, что я, внимая тебе, всему поверил?

ИИСУС:     Это дело твое, наместник, верить или не верить. А я могу сказать себе, что не унес с собой в могилу то, что открылось мне. Совесть моя теперь спокойна.

Так я готов, наместник римский, не задерживай меня больше, не стоит. Мне пора.

ПИЛАТ:    Стало быть, уточним для порядка. Отец как бишь его? Иосиф, мать — Мария. Сам родом из Назарета. Тридцати трех лет о роду. Не женат. Детей не оставил. Подстре­кал народ к мятежам. Грозился разрушить великий храм Иерусалимский и за три дня воздвигнуть новый. Выдавал себя за пророка, за царя Иудейского. Вот вкратце и вся история твоя.

ИИСУС:     Не будем говорить о моей истории, а вот тебе скажу: ты останешься в истории Понтий Пилат. Навсегда оста­нешься.        

ПИЛАТ:     Что бы это значило?

 

                   СЦЕНА 10

 

АВДИЙ:     Где я? Кажется дождь?

 

                   Учитель, я здесь! Что мне делать, чтобы вызволить Тебя, что мне делать, Господи? Как мне спасти тебя? О как мне страшно за Тебя теперь, когда я вновь ожил!

 

                   Вставайте, люди, беда грядет! Пока еще есть гремя, спа­сем Учителя! Я уведу его в Россию, есть островок завет­ный на реке нашей, на Оке...

 

 

ГОЛОС      Чудак! Глупец! Кто его просил? Зачем, к чему было устраивать этот спектакль с распятием? Кого этим удивишь? Что это дало, что это изменило в человеке хотя бы на волосок, хотя бы на йоту?

 

ГОЛОС      Этот Иисус Назарет, он кого хочешь заговорит, кому угод­но голову задурит. Ясное дело — треплет там языком и сму­щает прокуратора, чего доброго наместник римский еще возь­мет да отпустит его, а тогда зачем же мы здесь стоим?...

 

ГОЛОС      И Иисус Назарянин хорош — наобещал с три короба, только где оно, его Царство Новое, а теперь его самого вздернут, как собаку... Так-то оно бывает...

 

 

АВДИЙ:     ...Не смейте так говорить! Неблагодарные, низменные душон­ки! Как можно так осквернять и опошлять великую борьбу человеческого духа с самим собой. Вам гордиться надо им, люди, его мерой мерить себя!

 

 

МАЛЕНЬКАЯ ДЕВОЧКА: Мама, мама, смотри, кто это?

ЖЕНЩИНА: Ой, детонька, это бандит. Видишь, его поймал дядя ми­лиционер.

МУЖСКОЙ ГОЛОС: Да какой это бандит. Мелкий жулик, воришка, не больше.

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС:  Ой, не скажи, Миша. Это он с виду такой жалкий. А попадись ему в темном переулке — прирежет...

 

                   СЦЕНА 11

 

АВДИЙ:     Ребята, что с вами? Как же это случилось?

МИЛИЦИОНЕР: Это не твои ли?

АВДИЙ:     Ну конечно! Это же мои ребята.

МИЛИЦИОНЕР: Вот оно что! Он что, ваш, что ли. Эй, вы я вас спрашиваю! Вы у меня помолчите! Обиделись, видите ли! Вы у меня с поличным попались! Вот улики! Встать! Стоять и смотреть сюда. Не отводить глаз! Такие по­донки, как вы, стреляли в меня из-под вагонов, и от меня вам пощады не дождаться. Сволочи, сопляки, а уже начинают вооружаться! Что же дальше-то будет! Я ваш враг навек, а я умею бороться. По всем поездам и на всех путях, я буду хватать вас, как бешеных со­бак, вам нигде не укрыться от меня?..

                   Отвечайте, пока я вас добром спрашиваю? Он ваш?

ПЕТРУХА: Нет, не наш.

АВДИЙ:     Как же не ваш, Петр? Вы что же, забыли меня? Мне вас жаль. Как же это случилось?

МАХАЧ:     Не наш    

МИЛ:          Не наш.

ЛЕНЬКА:   Не наш

КОЛЯ:        Не наш    

АВДИЙ:     Как же так, как же вы можете говорить, что не знаете меня? Да я же....

А ключ у вас есть от этих дверей?

Тогда откройте.

Я хочу, чтобы меня сейчас же посадили за решетку. Мое место там.

Я требую, чтобы меня арестовали и судили, как и этих несчастных, что заблудились в мире, где столько противоречий и неисчислимых зол! Я должен нести такую же от­ветственность, как и они. Ведь я занимался тем же, что и они. Откройте двери и посадите меня вместе с ними! На суде они подтвердят, что я виновен так же, как и они! Мы покаемся в своих грехах, и это послужит нам очищением...

 

                   Ой, как худо мне. И до чего же странно устроены люди. Никто никому не нужен. Какая пустота вокруг, какая разъединенность.

 

СЦЕНА 12

 

ЖЕНЩИНА: Еще только светает в небе, и пока мир спит перед восходом солнца, обращаю к Тебе Всевидящий и Всебла­гий, сбою насущную молитву. Прости, о Господи, что своеволие проявлю и прежде вспоминаю не о Тебе, а снова докучаю своим делом, но я живу ради того, чтобы молитву сию произносить, пока я есть на этом свете.

Ты, Сострадающий, Благословенный, Правый, прости меня, что досаждаю тебе обращениями неотступными. В мольбе моей своекорыстия нет, я не прошу и толики благ земных и не молю о продлении дней своих. Лишь о спасе­нии душ людских взывать не перестану. Ты, Всепрощающий, не оставляй в неведении нас, не позволяй нам оправданий искать себе в сомкнутости добра и зла на свете. Прозрение ниспошли людскому роду. А о себе не смею уст разомкнуть. Я не страшусь как должное принять любой исход — гореть ли мне в геенне или вступить в царство, которому несть конца. Тот жребий наш Тебе определять, Творец Невидимый и Необъятный.

Прошу лишь об одном, нет выше просьбы у меня, рабы твоей, инокини, повинующейся словам лю6ви твоим, отшель­ницы, в отчаянии своем презревшей земную юдоль, отверг­нувшей напрочь тщеславие и суету, чтобы в помыслах своих приблизиться к духу Твоему, Господи.

Прошу лишь об одном, яви такое чудо: пусть тот корабль плывет все теми же курсом прежним изо дня в день, из ночи в ночь, покуда день и ночь сменяются определенным Тобою чередом в космическом вращении Зем­ли. Пусть он плывет, корабль тот, при вахте неизмен­ной, при навсегда зачехленных стволах из океана в океан, и чтобы волны бились о корму, и слышался бы несмолкаемый их мощный гул и грохот. Пусть брызги океана обдают его дождем свистящим, пусть дышит он той Благой горькой и летучей. Пусть слышит он скрип палу­бы, гул машин из трюма и крики чаек, с попутным ветром следующих за кораблем. И пусть корабль держит путь во светлый град на дальнем океанском бреге, хотя пристать к нему во веки не дано...

Вот и все, более ничего не прошу в молитве своей ночедневной. И Ты прости, — Всеблагий и Милосердный, что докучаю просьбой странной, молитвой о затонувшем корабле. Но Ты — твердыня всех надежд высоких, земных и неземных. Ты был и остаёшься Вездесущим, Всемогущим и Сострадающим началом всех начал. И потому с мольбой к тебе идем как в прошлом, так и ныне и в грядущих днях. И потому, когда меня не станет, и некому будет просить, пусть тот корабль плывет по океану и за пределом вечности. Аминь!

 

                   СЦЕНА 13

 

ОБЕР-КАНДАЛОВ: Сидишь?

АВДИЙ:     Сижу...

ОБЕР-КАНДАЛОВ: Подзаработать хочешь? Есть выгодная шабашка. Пару день­ков попашешь и полгода никаких проблем.

АВДИЙ:     А что надо делать?

ОБЕР-КАНДАЛОВ: Да ты не думай, государственное задание. Поможем облас­ти выполнить план по мясу. Анкету заполнять не надо. Расплата наличными на месте.

АВДИЙ:     Да я в принципе...

ОБЕР-КАНДАЛОВ: Это же все равно, что поехать с коллективом на кар­тошку. Один выезд. Через час выезжаем в Моюнкумы.

АВДИЙ:     Я согласен. У меня ни копейки в кармане.

ОБЕР-КАНДАЛОВ: Идем, познакомишься с хунтой.

АВДИЙ:     С кем?

ОБЕР-КАНДАЛОВ: С хунтой. Мы так решили окрестить нашу команду.

Вертолеты. Атака.

ГОЛОСА В ШЛЕМОФОНАХ:

                   ― План будет непременно в ближайшую декаду. Есть допол­нительные резервы на местах, поднажмем, потребуем...

― Двадцатый, слушай, двадцатый! А ну поддай жару!

                   ― Еще поддай!

― Есть поддать!

                   ― Стреляйте по краям! Бейте по краям! Не стреляйте в середину, потопчут, чтоб вас!

АВДИЙ:     Немедленно прекратите эту бойню! Я к вам обращаюсь... Покаемся, обратимся к Богу. Остановитесь, вы же люди!

МИШАШ:  Надо его связать, бля... Лежи, бля, и подыхай!

АВДИЙ:     Только искренне раскаяние может облегчить вас! Люди, присоединяйтесь ко мне!.. Помолимся и очистимся от зла!

МИШАШ:  Зови ,зови своего Бога! Может он, бля, тебя услышит к спустится к тебе с неба.

ГАМЛЕТ-ГАЛКИН: Ну ее к шутам, хунту! Не люблю я, ребята, хунты. Мы ведь на сафаре. Пусть мы будем сафарой.

МИШАШ:  Пошел ты!..

ОБЕР-КАНДАЛОВ: Становись! Сколько нашвыряли?

МИШАШ:  Три бортовых.

ОБЕР-КАНДАЛОВ: Точнее, дубина!

МИШАШ:  Шестьсот сорок три тушки.

ОБЕР-КАНДАЛОВ: На сегодня все — отбой. Откуда он взялся, этот Ав­дий? Ладно, давай его сюда.

МИШАШ:  Ты что, бля, лежишь? А ну, давай, поднимайся, сука-поп. Обер требует на ковер. Перевоспитывать будет.

ОБЕР-КАНДАЛОВ: Ну что? Ты подумал?

АВДИЙ:     Развяжите руки

ОБЕР:        Руки? А почему они у тебя связаны, ты об этом подумал? Ведь руки связывают только мошенникам, заговорщикам, бунтарям, нарушителям порядка и дисциплины. Нарушителям порядка, слышал? Нарушителям порядка!

Ну ладно, попробуем развязать тебе руки, посмотрим, как ты поведешь себя. Они ему сейчас будут нужны.

МИШАШ:  А на хрена, бля, развязывать. Таких надо, как щенят, топить сразу. Таких надо в три погибели гнуть, в землю вгонять.

ОБЕР:        Ну что, просьбу мы твою выполнили. А для начала на , выпей!

АВДИЙ:    Нет, пить я не буду.

ОБЕР:        Да подавись ты, гниль!

МИШАШ: Врешь, бля, пить будешь! Я ж говорил, таких топить надо! А ну, Обер, налей-ка еще водки. Я ему в глотку залью, а не будет пить, прибью, как собаку.

ОБЕР:        Так ты нас, сволочь, Богом решил устрашить, страху на нас нагнать, глаза нам Богом колоть захотел, гад ты эдакий! Нас Богом не запугаешь — не на тех нарвался, сука. А сам-то ты кто? Мы здесь задание государственное выполняем, а ты против плана, сука, против области, значит, ты — сволочь, враг народа, враг народа и государства. А таким врагам, вредителям и диверсантам нет места на земле! Это еще Сталин сказал: "Кто не с нами, тот против нас". Врагов народа надо изничтожать под корень! Никаких поблажек! Если враг не сдается, его уничтожают к такой-то матери. А в армии за такую агитацию дают вышку — и разец! Чтоб чисто было на на­шей земле от всякой нечисти. А ты, крыса, церковная, чем занимался? Саботажем! Срывал задание! Под монас­тырь хотел нас подвести. Да я тебя придушу, выродка, как врага народа, и мне только спасибо скажут, потому как ты агент империализма, гад! Думаешь, Сталина нет, так управы на тебя не найдется? Ты, тварь поповская, становись сейчас на колени. Я сейчас твоя власть — отрекись от Бога своего, а иначе конец тебе, сволочь эдакая!

Отрекись от Бога!! Скажи, что Бога нет!

АВДИЙ:     Есть БОГ!

ОБЕР:         Знай, боголюбец, мы сейчас тебе устроим, такой концерт век не забудешь. А ну тащите его вон на то дерево, подвесим его, подвесим его!

Веревки тащи!

МИШАШ:  Одно, бля, плохо — креста и гвоздей не хватает в этой поганой степи. Вот бля, беда. То-то было бы дело! Распять бы его!

ОБЕР:         А ни хрена, мы его веревками прикрутим! Не хуже, чем на гвоздях висеть будет! Так будет со всяким — зарубите это на носу! Я бы каждого, кто не с нами, вздернул, да так, чтобы сразу язык набок. Всех бы перевешал, всех, кто против нас и одной вереницей весь земной шар, как обручем, обхватил, и тогда б уж никто не единому нашему слову не воспротивился, и все ходили бы по струнке... А ну пошли, комиссары, тяпнем еще разок, где наша не пропадала...

Мы натянем галифе, сбоку кобура,

раз-два, раз-два...

 

СЦЕНА 14

 

АВДИЙ:     Мой островок на Оке... Кто же спасет тебя, Учитель?

 

ЖЕНЩИНА Еще только светает в небе, и пока мир спит... Ты, Сострадающий, Благословенный, Правый, прости меня, что досаждаю тебе обращениями неотступными. В мольбе моей своекорыстия нет ― я не прошу и толики благ земных и не молю о продлении дней своих. Лишь о спасении душ людских взывать не перестану. Ты, Всепро­щающий, не оставляй в неведении нас, не позволяй нам оправданий искать себе в сомкнутости добра и зла на свете. Прозрение ниспошли людскому роду. А о себе не смею уст разомкнуть. Я не страшусь как должное при­нять любой исход — гореть ли мне в геенне или вступить в царство, которому несть конца. Тот жребий наш Тебе определять, Творец Невидимый и Необъятный. Прошу лишь об одном, нет выше просьбы у меня....

Прошу лишь об одном, яви такое чудо: пусть тот корабль плывет все тем же курсом прежним изо дня в день, из ночи в ночь, покуда день и ночь сменяются определенным Тобою чередом в космическом вращении Земли. Пусть плывет он, корабль тот, при вахте неизменной, при навсегда зачехленных стволах из океана в океан, и чтобы волны бились о корму, и слышался бы несмолкаемый их мощный гул и грохот. Пусть брызги океана обдают его дождем свистящим, пусть дышит он той влагой горькой и летучей. Пусть слышит он скрип палубы, гул машин из трюма и крики чаек, с попутным ветром следующих за кораблем. И пусть корабль держит путь в светлый град на дальнем океанском бреге, хотя пристать к нему во веки не дано...

Аминь....